Этот журнал был создан для публикации книги Марины Горкиной "Розовый пингвин".
Все персонажи, имена и события, упомянутые в этой книге, являются вымышленными.

Посвящается Ольге Аржаниковой, моей подруге, с большой памятью и благодарностью за все.

«Что общего между розовым африканским пингвином и умным, богатым, сексуальным, холостым мужчиной? - Ни того, ни другого в природе не существует!» (Надпись на открытке)

( от автора )

(к началу текста)

( читать по главам )

Лето началось пасмурно и непогоже. Казалось, все тепло осталось в мае, который радовал солнцем и заставил встряхнуть весь летний гардероб. И теперь всю это цветасто-газовую красоту приходилось кутать в свитера и плащи. С утра было душно и влажно. Небо с серыми тяжелыми облаками прижималось к городу. В сумрачном и сонном состоянии Анна села за руль и поехала на работу. Это был явно не ее день. Она все время «притормаживала» за рулем в своих реакциях и замечала в самый последний момент выворачивающие прямо на нее автомобили. Она злилась на себя и мысленно ругала всех водителей вокруг.

А потом с ней случилась «Бодрящая история про любовь» ( читать дальше )

В день похорон было холодно и сыро. До начала церемонии прощания еще оставалось время, и Анна вместе с Сергеем пошли в кафе по соседству выпить чего-нибудь горячего. Внутри небольшого зала они увидели несколько человек из их похоронной процессии. Сергей в полголоса пояснил, кто есть кто. Это были школьные друзья Павла. Удивительно, но Анна как-то не задумывалась, вернее не представляла себе ту, другую его жизнь. До того, как они познакомились. А ведь Павел, действительно где-то учился, с кем-то дружил, прогуливал уроки. Наверняка, среди этих людей есть девочка, за которой он ухаживал в десятом классе.

Ее размышления прервал шум у входной двери. В кафе вошла дива-ТВ в сопровождении небольшой свиты. Она была, как подобает случаю, вся в черном. И Анна не без ехидства подумала, что черный цвет красит женщин после тридцати, а вот после сорока он смотрится на них просто как траур. Справедливости ради, надо сказать, что со Звездой они были почти ровесницами. Просто последняя выглядела не на свои годы. «Анечка, берегись пьянства. Ни смерть любовника, ни выплаканные по нему слезы не смогут так быстро забрать твою молодость и красоту» - сказал ей внутренний голос.
( читать дальше )

В воскресенье вечером, когда они с Олюшкой возвращались от Нины в Москву, ей позвонил Сергей. Анну не удивило, что звонит именно помощник. Павел часто передавал через него какую-то информацию. Однако голос ее собеседника озаботил с первых же слов:

- Анна Валерьевна, вам удобно сейчас разговаривать?

- Не совсем, Сергей, я за рулем.

- Вы не могли бы припарковаться, - голос Сергея как-то странно булькнул на том конце. Анна почуяла неладное, и включила правый «поворотник».

- Минуту, Сергей, - поток упорно не хотел ее пропускать. Олюшка, сидевший на соседнем пассажирском сиденье, смотрел на нее с интересом и ничего не понимал. Маневр удался, Анна вырулила на обочину и включила «аварийку». – Слушаю вас, Сергей, что случилось?

Трубка снова икнула или булькнула, в звуках оживленного шоссе Анна затруднялась охарактеризовать то, что происходило на том конце. Наконец Сергей заговорил:

- Анна Валерьевна, мне очень тяжело сообщать вам это, но Павел Михайлович…, - он споткнулся на последнем слове и, преодолев замешательство, выдохнул - умер.
( читать дальше )

В респектабельной новомодной клинике царили стерильность и эстетическое благолепие. Вымуштрованный персонал улыбался по-рекламному задорно. Она примчалась к Нине на работу и срочно требовала вызвать подругу по «важному семейному делу». Ласковая девушка в крахмальном халатике предложила Анне воды, усадила на диван и энергично пошла по коридору. Вероятно, вид у Анны был действительно тревожащий.

Через десять минут они уже сидели в ординаторской. Нина поставила перед ней чашку чая.

- Ты подумай только, какая ирония! – воскликнула Анна. – Надо же было мне, цинику, презирающему рассказы о романтике Парижа, как сказки для тех, кому за тридцать и у кого жизнь не удалась, вляпаться в роман на одну ночь именно там. Более того, именно со мной, как в плохом романе должно было случиться это – одна случайная ночь и готовый ребенок. Ты только подумай, как устроена жизнь. Ты думаешь, что контролируешь ее, взвешиваешь свои поступки, прикидываешь одно к другому, а она – бамс! И решает все по-своему и за тебя.

- Я же говорила, что яичники после таблеток «выстреливают» в цель, – философски заметила Нина. Казалось, она услышала что-то свое в Анином монологе. - Ты поймала свой шанс. Не важно, какими средствами, но своего ты добилась. Ты беременна, а остальное – пустяки!
( читать дальше )

Москва встретила ее не веселыми новостями, и вспоминать о парижском приключениях у Анны просто не было времени, чему она, в глубине души радовалась. Вернулся Павел. Его вояж в Красноярск стоил ему сломанной ключицы и сотрясения мозга. Еще одна его страсть – скалолазание, нашла применение на знаменитых Красноярских Столбах. Но, как шутил Павлик: «Галоши оказались не по размеру». Секрет заключался в том, что для подъема на столбы нельзя пользоваться никаким альпинистским снаряжение, кроме резиновых галош и собственной мышечной силы. Это и подвело ее незадачливого друга. О Красноярской спортивной истории Павел шутил, но Анна инстинктивно ощутила, что-то недосказанное. Слишком много возникло у нее вопросов. Слишком мало ответов он ей дал. Зачем потянуло его на эти Столбы? Зачем вообще он полетел так срочно в Красноярск? Не за радостями же скалолазания. Она и не знала, что он увлекается альпинизмом. Павел был верен себе. И версия про «Столбы» была очередной официальной. Что произошло на самом деле в Красноярске ей не узнать никогда.
( читать дальше )

Вечером они ужинали в небольшом, очень многолюдном и шумном, но одновременно удивительно интимном ресторанчике. В его атмосфере Анна уловила то специфически французское отношение к вину, еде и личному пространству (privacy), о котором ей так много приходилось слышать. Так белоснежны были скатерти, изящна посуда, так необычно услужливо безразличны были официанты, скользящие как танцоры между столиками.

Они сидели друг напротив друга. Их разделяла небольшая крахмальная поверхность стола, залитая мягким светом настольной лампы. Сделали заказ, и пока официант, молодой, быстроглазый юноша пошел за напитками, Анна прислушалась к музыке, приглушенно звучавшей в зале. Это была запись. В сопровождении акустической гитары пела женщина, тихим, не поставленным, но довольно глубоким голосом. В тягучих минорных напевах улавливались отголоски знойного танго и легкой босановы, но это было нечто иное. Они с Кириллом немного поспорили о языке, на котором она пела, так как это был явно не французский, по крайне мере в чистом виде. Ее речь несколько напоминала португальский язык, хотя была значительно мягче.
( читать дальше )

В четыре часа утра, в пику мирно спящему Парижу, здесь царило оживление, суета и кипение жизни. Сотни людей на центральном цветочном рынке с энтузиазмом привозили, сгружали, сортировали и расставляли свой цветущий товар со свойственным всем французам вкусом. Цветы были повсюду: внутри парусиновых палаток, под навесами, на наскоро сколоченных подставках, и прямо на земле. Прелесть картины усиливалась чудным чарующим запахом, который исходил плотным цветным потоком ото всех этих сотен тысяч цветов.

Оглушенная сложным калейдоскопом запахов и звуков, Анна не совсем понимает, что они здесь делают. Здесь ждут оптовых покупателей. А ему нужна роза. Одна, свободная от пластиковых оков цивилизации. Колоритная торговка в теплой фуфайке никак не может понять: «Почему месье, не возьмет еще дюжину нарциссов?» ( читать дальше )

Все складывалось удачно, и в конце марта она поехала сопровождать двух своих авторов Ташу Дрюк и Леню Никитина на традиционную книжную ярмарку в Париж. Факт посещения этого, воспетого всеми романтиками города, не возбуждал у Анны особых чувств, хотя в Париж она ехала впервые. «Если весь мир влюблен в Париж, то меня это не тронет - думала она. - Это все равно, что массовый психоз по Леонардо де Каприо после фильма «Титаник». А от массовых увлечений Анна старалась держаться в стороне.

Приятно волновало и радовало то, что им предстояла презентация двух нашумевших в России бестселлеров, которые возбудили интерес у буржуазной читающей публики. Вот это была победа! В четыре дня Анне и ее литераторам предстояло уместить несколько читательских встреч, пресс-конференцию и пару-тройку официальных мероприятий.

Они прилетели неудобным утренним рейсом. Позади была бессонная ночь (какой смысл ложиться, если посреди ночи вставать). Казалось Москва, и суматоха Шереметьева были только сейчас. А теперь они уже несутся в такси из аэропорта Шарля де Голля, и за окном мелькает то, что и должно мелькать по дороге из любого аэропорта в Европе – другая жизнь.
( читать дальше )

Мать Павла была отдельным пунктом повествования. Рассказ о ней позволял многое понять об их семье. И это понимание не очень радовало Анну. Она даже мысли не допускала о возможности войти в эту семью в качестве невестки, потому, что воевать за Павла с его матерью она не собиралась. А Полина Николаевна призывала ее именно «на фронт», потому, что сдавать сына без боя она не желала. Павлик был ее трофеем, который она как мародер выбрала и вынесла из боя. А выбирать ей было из чего. У Павла был старший брат Марк, но о его существовании Анна узнала не сразу и как-то случайно, потому, что Полина Николаевна практически «вычеркнула» его из семейных метрик.

Анне запомнилась фотография, случайно обнаруженная в квартире Павла. Он попросил ее найти загранпаспорт и пояснил, где она должна посмотреть. В ящике, среди старых просроченных справок она увидела эту немного пожелтевшую фотографию с обломанными углами. На ней были отображены два мальчика одетые по детской моде 50-х годов – одинаковые свитера с пуговками по плечу и в шароварах. На обороте была надпись перьевой ручкой «Марик и Павлик, восемь и пять лет». Марк стоял рядом со стулом, на котором сидел Павел. Мальчики держались за руки и внимательно смотрели в камеру. По сходству их взглядов, одинаковому разрезу глаз и характерному мыску волос короткой челки,
( читать дальше )

Однажды пристально разглядывая Павла, Анна сказала:
- Милый, думаю, ты должен быть очень строгим начальником. У тебя такой гордый и властный профиль, как у Александра Македонского.

Надо сказать, что профиль Александра Великого она не видела давно. Фраза была подхвачена в одном фильме. А разговор о Македонском был бесшабашным хулиганством - заметит или не заметин клише? Не заметил. Как и герою того фильма, мужское тщеславие помешало Павлу увидеть в ее словах штамп. И почему люди готовы проглотить отчаянную лесть и не доверяют искренним признаниям?

Было ленивое воскресное утро, ей никуда не надо было спешить, удивительно, но Павлу тоже. Они валялись в постели. По-детски радуясь удавшейся каверзе, Анна продолжила:
( читать дальше )

Это был один из предновогодних дней, когда легкая эйфория праздника уже витает в воздухе, деловые обязанности отложены до следующего года, а впереди десять дней полного блаженства и безделья.

Как обычно, в этот период новогодних подарков, город был одержим миграцией жителей. Пробки были повсюду. Не исключением стала и Ленинградка, по направлению к которой она медленно двигалась на своей Полочке. Сегодня был запланирован совет у подруги Нины по поводу праздничных приготовлений. Новый год решено было отмечать вместе.

Традиционная автомобильная толчея началась еще на Беговой улице. Тогда она и заметила его в первый раз. «Большой Друг Черный Джип» решительно притерся к Полочке. Проще было уступить дорогу, чем объяснить, почему тоже хочется ехать. Джип получил первенство, но уехать по своим большим «мальчиковым делам» не смог – пробка крепчала. Так и толкались друг возле друга до выезда на Ленинградку.

В районе Динамо затренькал ее мобильный, голос на том конце был мужской и не знакомый. «Добрый вечер, я звоню по поводу вашей машины» - Анну не удивило это вступление, так как на заднем стекле у нее висело объявление о продаже Полочки. Анна планировала менять автомобиль.
( читать дальше )

Звезды сошлись однажды, и Анна смогла убедиться, что Олюшка знает, что надо делать с женщинами. На выходные они поехали к Нинке на дачу, где собралась небольшая компания. Вечер получился чудным. Много шутили, без устали смеялись. Была вкусная еда и, конечно же, напитки, которых было выпито не мало. Когда стали укладываться на ночь, выяснилось, что спальных мест не много и все в основном парные, потому Анне с Олюшкой, по-дружески предстояло делить разложенный в гостиной диван. Не испытывая ни тени смущении, они оба как послушные дети, просто собрались спать в одной постели. У них даже были разные одеяла. Укладываясь в темной комнате, они продолжали о чем-то болтать и хихикать, взбивая подушки. Когда Анна улеглась поудобнее и повернулась к Олюшке спиной, он по-братски обнял ее за плечо и уткнулся носом в ее лопатки. От этого невинного и одновременно нежного и доверительного жеста ей совершенно расхотелось спать. Она повернулась к нему и попросила, что бы он поцеловал ее на ночь. ( читать дальше )

В конторе он быстро стал всеобщим любимцем. Он был профессионал. Не «зарывался», не строил из себя гения на отдыхе, как некоторые из его коллег, и всегда старался пойти на встречу даже самых безумных просьбам. Женская часть издательства ему симпатизировала с надежной в сердце или материнским чувством. Мужики уважали.

Внешне Олюшка, пожалуй, выглядел немного ярче, чем стоило. Это выражалось и в одежде, и в разных мелких аксессуарах, вроде смешных шапочек, бусиков и браслетиков, джинсов художественно заляпанных краской и тому подобное. Но Анна находила этому объяснение. Он художественная натура, видит этот мир не так как обычные люди и потому иначе относится к цвету. К тому же, если судить о секс принадлежности по одежде, то, пожалуй, весь их дизайнерский отдел можно было квалифицировать как группу голубого и розового меньшинства. Да, он был чистюлей, но эта никак не могло подорвать уверенность в его брутальности. С точки зрения Анны, чистоплотность не могла испортить даже настоящего мачо, хотя глупый бородатый афоризм убеждал, что настоящий мужик должен быть «могуч и вонючь».
( читать дальше )

В издательстве был очередной аврал. «Горели» планы по сдаче сразу нескольких книг, а дизайнеры поголовно болели. Казалось неведомый ящур, косил народ, и издательству нужны были дополнительные компьютерные гении, способные не просто делать книжные обложки, а ваять одежки для настоящих бестселлеров. Так в ее жизни появился Олюшка (Олег).

Впервые Анна увидела его в момент оживленного трепа с товарищами по дизайнерскому цеху. Она любила бывать в их прокуренной норе, увешанной смешными и остроумными плакатами и табличками (вроде «работать только в каске»), заваленной старыми макетами и прочим хламом, который сюда могли притащить руки только очень нестандартно мыслящих людей. Здесь всегда царила атмосфера богемы, и казалось, плановая офисная жизнь с ее графиками выпуска и авторскими нервами, текла где-то далеко. По просьбе кого-то из ребят Олюшка пришел показать свой портфолио (в качестве дизайнера он успешно работал с модными глянцевыми журналами), и подписаться под временный контракт.
Таким он был – человеком мира, талантливым пофигистом без постоянных обязательств. Он был легким, светлым и большим ребенком, вызывавшим чувство бесконечной, почти материнской нежности.
( читать дальше )

В действительности такой опыт у нее был. Правда, тогда, слово «свинг» никто не употреблял. Дело было в студенческие годы. Когда все молоды, по-хорошему безголовы, а гормоны бьют через край - юношеский промискуитет в ходе неуемных вечеринок никого не может смутить. В те времена у нее в Питере была подруга Лена. И Анна, тогда еще с мужем Митей, периодически ездила к ней тусоваться без всякого повода. Ленка, родители которой уехали работать за границу, жила в роскошной квартире в центре города. Эта самая квартира постоянна была полна народом, такими же молодыми студентами, как и они. Всегда находился повод повеселиться, выпить, а уж вытекающие из этого последствия никто не принимал в серьезный расчет. Это больше походило на спорт на фоне дружбы, когда в одной компании в сексуальном плане всем удалось побывать со всеми. Имена тех мальчиков и девочек Анна уже с трудом вспоминала.
( читать дальше )

Для Анны такой стремительный сценарий был внове. Для Макса, похоже, тоже. Ей показалось, что он несколько нервничал, от чего стал еще более отстраненным. Приехав к ней, для начала решили немного выпить. Пока Максим готовил коктейль из водки и мартини с соком, Анна побывала в душе.

- Ничего, что я так по-домашнему? – спросила Анна, выходя из ванной в короткой рубашечке цвета красного вина на тонких бретельках. ( читать далше )

Они познакомились через Интернет в самый разгар лета.

В жизни Анны начался период «активного фатализма». Это понятие привнесла в ее лексикон несколько лет назад одна из ее авторов, Таша Дрюк (Наталья Дрюценко), поэтесса-феминистка, искавшая американского (потому, что знает женские права) мужа через Интернет.

- Аничка-деточка, такая прелесть и одна. Ты сама должна заняться организацией своей личной жизни, - говорила Таша, потягивая белое вино.

- Таша, я фаталистка, – вяло отстаивала себя Анна. - Если мне что-то суждено….

- Я тоже фаталистка, только активная.
( читать дальше )

Однако Анна не была к этому готова. Она хотела ребенка, хотела сына. Но не хотела его получить прямо сейчас и в лице Садовского. К тому же, он оказался потенциально не верным. И вовсе не потому, что плохо он к ней относился, а потому, что его природа была сильнее его. Разбирая грязное белье (ах, какие клише! все так банально в жизни, как будто ты видел это уже в кино!) ей попалась в руки его майка, нижний край которой был испачкан губной помадой. На какие мысли это может натолкнуть? На смелые и разные. Чем же еще заняться на сварочной площадке! Очевидно, что если бы она могла делать Константину минет в режиме нон-стоп, она смогла бы управлять им и держать в руках, как в прямом, так и переносном смысле. Но этого она делать не могла. У нее была еще работа, и друзья, и необходимость зарабатывать на жизнь. Так, что майка в помаде стала решающим моментом к расставанию с Садовским. Анна принимала только стопроцентный экспорт партнеров, а с заимствованием мириться не могла.
( читать дальше )

По дороге Садовский без умолку врал. Он делал это самозабвенно, и Анна поняла, что перед ней мастер вымысла и внук барона Мюнхгаузена. В список своих достоинств он интуитивно набрасывал что-то, что ей (по его мнению) могло в нем понравиться. По его версии он выходил врачом-массажистом, еврейской национальности, родом из Баку. По представлениям Константина, этой крепкой взвеси было достаточно, для того, что бы обозначить его благополучие и надежность. Картину несколько портил рваный ботинок, но он его, казалось, не замечал. Притопталось.

Надо заметить, что некий художественный вымысел был присущ Садовскому и даже являлся гармоничной его частью. Казалось, и он сам не до конца понимал, где кончается правда и начинается выдумка. От этого Константин еще больше заходился в своих фантазиях. Его желание врать, граничило с детской наивной верой в чудо, и вызывало у Анны умиление и приступы гомерического хохота одновременно. Вместе с ней хохотал и сам Садовский. У него оказалось чудное чувство юмора. А не оценить мужчину, способного ее рассмешить Аня не могла.
( читать дальше )